Ольга Черниенко. Рассказы

132 просмотров всего, 1 просмотров сегодня

Ольга Черниенко (род. в 1952 г. в Ставрополе) — музы­ковед, писатель, зоозащитник. В прошлом — старший научный сотрудник ГЦЕМ им. А. А. Бахрушина, руководи­тель творческого объединения «Диалог», автор книг о современной музыке. После выхода на пенсию проживает в Подмосковье, в загородном доме, ставшем приютом для животных, брошенных дачниками на произвол судьбы. Сейчас у неё живут 19 подобранных кошек и собак. Их тра­гические истории описываются в рассказах. В нашем обществе животные не имеют прав и не могут расска­зать о себе, — Ольга Черниенко пытается сделать это за них.

Блажен, кто положит душу за други своя…

— Сдохни, дура юродивая!

Пучок горящей соломы, брошенный в окно, падает на деревянный пол, и вот уже полыхает скамья, рвётся пламя к соломенной крыше. Бьётся с ог­нём старица, мечется по деревянной келье. Дым ест глаза, тяжело дышать, загорелось платье…

Но не оставил Бог блаженную — пожар чудом прекратился, монахиня же получила сильнейшие ожоги. Шесть недель не могла встать с постели, и люди забыли о ней. Лишь ворон ручной приносил в клюве корочки хле­ба, ягоды, воду. Кошки согревали в лихорадке, тесно прижимаясь к босым ступням, и покой охраняли три собачки — Милка, Розка, да Барбоска…

Евфросиния животных чтила. Повсюду её сопровождали соба­ки и кошки, голуби садились на плечи, стая галок летела вслед. Крылатых и четвероногих друзей своих монахиня кормила из собственных рук.

—  Почему вы спите рядом с животными, на земле? — удивлялись на­вестившие её.

—   Я хуже них!

—   А зачем столько животных держите? Ужасный воздух, запах…

—  Этот запах заменяет духи, которые я слишком много употребляла при дворе, — с улыбкой отвечала она.

Прежде Евфросиния была одной из самых любимых фрейлин Екате­рины Второй. Блестяще образованная, умная и очень красивая женщина, княжна Евдокия Вяземская однажды решила бежать из опостылевшего мира дворцовых сплетен, интриг, чересчур вольных нравов, чтобы принять крест подвижничества. Вместе с двумя подругами инсценировали утопле­ние: бросили на берегу пруда нарядные платья, переоделись в крестьянскую одежду и стали скитаться по монастырям, выполняя там самую тяжёлую, грязную работу.

Княжна Евдокия доила коров, чистила хлев, пекла просфоры, труди­лась в поле. Испытав в лишениях стойкость духа, сумев побороть челове­ческие слабости, обратилась она с просьбой к митрополиту Московскому за благословлением на подвиг юродства под вымышленным именем «дуры Евфросинии». И направил её митрополит в серпуховской Владычный монастырь, где жила она в тесной деревянной избушке-келье, вместе с животными — кошками, собаками, птицами. И прославилась добротой, великодушием, милосердием ко всем страждущим.

Всё, созданное Творцом на Земле, имеет душу, память, своё предна­значение. Жизнь каждого создания — бесценна. Ибо всё на планете взаи­мосвязано: люди, звери, растения — исчезновение одного вида неминуемо приведёт к гибели всего мира.

Но человек, созданный якобы «по образу и подобию Божьему», при­своил себе неограниченное право распоряжаться жизнью других боже­ственных творений. Однажды преступив заповедь «не убий», начал бес­смысленно уничтожать всё, что ему «мешает жить»: животных, растения, землю, людей, положив, тем самым, начало собственной гибели.

Следовательно, представление о себе как «подобии Бога» неверно, ибо Бог — Созидатель, человек — разрушитель. И спасти этот гибнущий мир сможет лишь созидательная любовь ко всему живому.

* * *

Ольга остановилась у мусорных баков, прислушалась. Где-то рядом раз­давался жалобный писк. Приглядевшись, на куче мусора увидела четырёх дрожащих от холода щенков.

—  Малыши… не более трёх недель, глазки ещё голубые… кто ж вас вы­кинул на мороз?

Женщина взяла щенка в руки и ощутила под пальцами трепет малень­кого сердечка. Испуганные глазки, дрожащее тельце, совсем чистые, атлас­ные подушечки лап и запах сладкого молочка…

Похоже, малышей только что оторвали от материнской груди. Щенки взволнованно зевали, от страха подрагивали кончики ушей. Ради чего-то столь беспомощные, трепетные создания появились на свет? Стать объ­ектом неоправданной человеческой ненависти и, едва родившись, принять мученическую смерть? Сколько их — утопленных, задушенных, истерзан­ных? Неужели и этим крохам суждено замёрзнуть, таки не узнав солнышка, травки, человеческой любви?

Ольга вдруг ясно поняла: если она пройдёт мимо горя несчастных, ста­нет виновной в их гибели.

— Возьму на время, потом пристрою в семьи!

А через неделю соседские ребятишки притащили троих совсем крохот­ных котят, они даже есть самостоятельно не умели. Спустя месяц в подъезде дома истекала кровью маленькая рыжая собачка — на шее глубокая ноже­вая рана. Так Ольга встретила свою верную Рыжуху. И опустевшая после отъезда замужних дочек квартира приняла новых жильцов. С каждым меся­цем их становилось больше. Милка, Хвост, Черныш, Верный…

После объявленного правительством дефолта 1998 года россияне, по­терявшие все свои сбережения, работу, внезапно превратившись в нищих, стали массово избавляться от домашних питомцев.

Сколько породистых и метисов, лохматых и короткошёрстых, малень­ких и больших было обречено на холодную и голодную смерть, если, ко­нечно, «повезёт» им избежать лап живодёров! Ольга часто слышала вой около своей квартиры — животных стали подкидывать.

Нередко отбирала кошек и щенков у подростков, играющих несчаст­ными в «футбол», находила избитых, с переломанными конечностями, но­жевыми ранениями, полуслепых, обмороженных, умирающих от голода…

Горемыки, качаясь от слабости, жадно хватали еду. Согревшись, мгно­венно засыпали. Словно измученные путешественники, побывавшие в гор­ниле ада, спали по несколько суток, а придя в себя, подозрительно обню­хивали людей, испуганно поджимали хвосты, взвизгивали при виде резко поднятой руки, и отчаянно боялись выходить на улицу, опасаясь лишиться неожиданного пристанища.

Проходили недели, прежде чем окончательно убеждались — они среди добрых людей! И закончились скитания, постоянный ужас перед тем, что начиналось за дверью Ольгиной квартиры.

Каждый из спасённых, уже однажды ощутивших свою ненужность в этом мире, чувствовал безмерную благодарность милосердному человеку. В глазах уже не было страха, а лишь наивная детская доверчивость — ведь собаки никогда не стареют. И с растущим доверием рождалась любовь… Согретые теплом человеческой души, превращались они в бесконечно преданных, нежных, любящих и удивительно красивых созданий.

Когда же количество спасённых перевалило за десяток, попробовала Ольга найти им новых хозяев, но собаки убегали, возвращались к её дому, уже ставшему родным. А кому-то из них просто не повезло — новые вла­дельцы оказались людьми нерадивыми, и животные вновь превратились в бродяг. С тех пор Ольга опасалась пристраивать животных. Они все — мои. Всё равно, что родных детей отдать чужим людям…

Но содержать всех было тяжело — выгуливала поочерёдно, неболь­шими компаниями, средств на корм хватало не всегда. Морально страдала от постоянной злобы, колких замечаний, дурных реплик и угроз со сторо­ны соседей по дому.

—   Убирай своих шавок — нет возможности нормально жить.

—  Но вы же сами выбрасывали, калечили, подкидывали к моим дверям! Куда же их убрать? Убить? Усыпить? Скажите, кого я должна усыпить, кого? Как можно быть столь чудовищно жестокими?

—    Не уберёшь, всех изведём, всех… — шипели за спиной.

* * *

В нашем безбожном обществе большая часть людей очерствела душой, беспощадна, немилосердна к окружающему миру, и к тем, кто не приемлет эту жестокость и бесчеловечность, поскольку сама жизнь великодушных, гуманных, сострадающих, доказывает бессмысленность, убогость и ник­чёмность существования бездуховного большинства.

И мстят людишки с грязной душой, жестоко мучая, уничтожая безза­щитных и бесправных животных, чтобы доставить как можно больше ду­шевных страданий их защитникам.

Когда по всей России разнеслась молва о праведнице Евфросинии, её доброте, прозорливости, целительских способностях, повелела игуме­нья серпуховского Владыческого монастыря убить всех собак блаженной, дабы больнее ранить душу почитаемой всеми «дурочки», земной славе ко­торой люто завидовала.

—    Слишком много грязи от её животных!

И плакала старица:

—    Собак убили — лучше б меня…

Не смогла оставаться более при монастыре — отправилась она стран­ствовать пешком по полям и лесам Тульской губернии. И везде, где останав­ливалась, лечила людей, подбирала бездомных собак и кошек, выхаживала. Помещица Протопопова в благодарность за исцеление построила в име­нии своём недалеко от Алексина светлую горницу для старицы. Мягкой ме­белью обустроила, деревья и цветы посадила вокруг.

Но блаженная поселила в хоромах своих друзей — собак да кошек, ин­деек, кур да цыплят, и жили они в полном согласии друг с другом. Сама же ютилась в маленькой, убогой каморке.

* * *

Каждый раз, собираясь с собаками на прогулку, Ольга чувствовала тре­вогу, сердцебиение, дрожали руки. Постоянное, унизительное чувство страха стало причиной бессонницы. Уехать бы из душного, суетливого города, покинуть «каменные джунгли» городского Ада! На свободу, где свежий воздух, в бескрайние поля, леса! Дышать полной грудью, валяться в душистой траве, купаться в озере, греться на солнышке! Обрести успоко­ение, чтобы душа, наконец, смогла расправить крылья.

—  Мой внук астмой заболел из-за собак твоих! Умирает! — визг соседа прервал Ольгины грёзы. — В суд подаю! И добьюсь — собак твоих усыпят!

Суд состоялся — телевизионный… И Ольга его выиграла: выяснилось, что «умирающему ребёнку» было 25 лет и он попросту «косил» от армии.

Конечно, содержать такое количество животных в городской кварти­ре уже было нельзя, но и выпустить на улицу, где их отловят, убьют, сдадут на опыты, не могла. Муниципальных приютов же в ту пору не было.

Дочери предложили помощь в покупке дома за городом. Подальше от «людей», в глуши, где животные будут свободно гулять по участку!

И вот, наконец, долгожданная покупка домика с участком в 40 соток! Заброшенная деревня Игумново Тульской области, где живут лишь не­сколько старух да пара алкоголиков, находится в 160 километрах от Москвы. Не страшно, что нет водопровода, отопления, газа. Колодец в километре от дома — воду всегда принесём, есть электричество — кашу сварим. Зато гуляем по своей земле, и весенний воздух наполняет лёгкие, и голова кру­жится от восторга!

С продуктами — проблема: передвижная продовольственная лавка ра­ботает только летом, а зимой не всегда и на тракторе до деревни доберёшь­ся. Крупы и консервы привозил муж Вадим из Москвы.

Летом, когда Ольга появилась в лавке, её встретило грозное молчание местных старух. Она давно заметила — с ней не общаются. Поджимают губы, смотрят с осуждением.

—  Ишь, прикатила! Москвичка! Тут наша земля! Пришлые — не нуж­ны! — зашипели бабки. — Людям жрать нечего, а она собак кормит!

Ольга вдруг физически ощутила тяжёлую человеческую злобу, и невоз­можно стало дышать: она и здесь — не как все…

—  Участковый сказал вам продукты не продавать — собакам скорми­те, — торжественно объявила продавщица, — Ехайте в свою Москву — там покупайте!

—   Да, я приказал! Я здесь власть и хозяин! — в лавке появился Вадим Ро­дионов, хамоватый и наглый местный участковый. — И собак твоих пере­стреляю! Так что, лучше убирайся, пока жива!

—   Вот и правильно! А мы ещё и красного петуха пустим! — ржали ал­коголики.

Ольга молча покинула лавку. Да и что она могла ответить? Напомнить Писание: «Блажен, иже и скоты милует»? Православных подвижников, предпочитавших зверя накормить, нежели самому поесть? Рассказать, как болит душа человеческая за всё живое вокруг? За утопленного котёнка, из – битого, замученного щенка, бессмысленно срубленное дерево, загажен­ный мусором лес… Разве поймут её те, кто милосердие возводит в разряд преступлений?

Вольеры для животных строить не стали: страшно селить собак на участ- ке, где в любой момент их могли застрелить, отравить, поджечь. Жили все вместе в доме, и каждый день встречали, как последний…

Вскоре Вадим потерял работу — практически не на что стало существо­вать. И теперь часто уезжал в Москву в поисках любого заработка. Из сто­лицы привозил только хлеб, и Ольга делила его на равные части для всех животных. Когда же удавалось достать крупы, круглые сутки варила кашу. Ни о каких гуляниях в лесу, купании в озере речь уже и не шла.

Одно было счастье — животные и их любовь. Экономили на всём, даже на дровах. И когда закружили метели, ударили морозы, согревали кошки и собаки замерзающую хозяйку не только своим душевным теплом.

—    Может, уехать оттуда? — волновались родные.

—  В Москву? Опять скандалы начнутся. Не поеду никуда. Придут уби­вать — погибну вместе с ними, сгорят — и я с ними, в огонь. Не брошу их никогда.

А ещё, повадились алкаши.

—   Ты собак на мясо откармливаешь, в ресторан продаёшь? — дышал перегаром в лицо и ухмылялся местный урка. — Денег, наверное, уйма! Вот, забери шавку! — и вытащил из мешка крохотного щеночка. — Дашь на бу­тылку — не убью его, не дашь — голову об дерево размозжу!

И Ольга отдавала последнее, что у неё было, даже кольцо обручаль­ное…

То, что случилось дальше, известно лишь со слов свидетелей трагедии. 13 февраля 2001 года соседи увидели, как из-под крыши домашнего при­юта Клягиных валит дым. И мечется Ольга в дыму, собак выносит. Выбегает из дома, кашляя, с собаками на руках, под ногами, вышвыривает их подаль­ше в снег. И снова в горящий огонь, чтобы успеть спасти ещё кого-то.

—    Брось своих шавок, погибнешь! — кричали ей.

Но Ольга вновь нырнула в дом, за животными…

И раздался хлопок, вышибло окно пламенем, рухнул дом, погрёб под собой Ольгу, тридцать собак, десяток кошек и двух котят. Двадцать собак всё же удалось ей спасти. Так они и сидели на пепелище растерянно до при­езда участкового Родионова. Тогда-то он и убил первую — Рыжуху, защи­щавшую останки хозяйки…

Спустя два дня вернулся из Москвы Вадим — ему сообщили о трагедии через третьих лиц. Долго потерянно бродил по участку. Не смог он тогда увезти всех спасённых женой животных. Забрал малую часть, остальных за­пер в уцелевшем сарае.

—  Присмотрите за ними, пожалуйста, — попросил соседей, — догово­рюсь с машиной, приеду через пару дней.

Но спасти их от местных живодёров не успел — опоздал на два часа. Когда несколько собак, убежавших во время пожара, вернулись на пепели­ще, местные алкоголики злобно кривились:

—  Оказывается, не все твари сдохли! — И жажда крови переполняла упырей. Ведь даже в трагической гибели Ольга превзошла их своим жерт­венным подвигом. 18 февраля Родионов, собрав из соседних деревень охотников, устроил на участке Клягиных кровавую бойню.

Обложив собак, словно лютых хищников, десяток здоровых мужиков методично расстреливали мечущихся в ужасе, пуделей, болонок и щенков. Били прицельно — в голову. Убить же запертых в сарае и вовсе не состави­ло труда. Так погибли Милка, Хвост, Черныш, Верный, спасённые Ольгой дважды — от голодной смерти в столице и на пожаре в деревенской глуши…

Расследования дела не состоялось. Официальной причиной пожара была названа неисправность электропроводки. Останки жены Родионов выдал Вадиму в картонной коробке, и прах Ольги Клягиной был захоронен на Митинском кладбище в Москве. Ей было 49 лет.

«Блажен, кто положит душу за други своя».

Православная подвижница Евфросиния была канонизирована в 1988 году, спустя сто тридцать лет после смерти, как мест­ночтимая святая Тульской епархии в лике блаженных. Имя Ольги Клягиной почти забыто, хотя прошло с тех пор всего четырнад­цать лет…

Лёшка

—   Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоея Анны, — монотонное бормотание в соседней комнате заставило Алексея проснуться. — Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости ея и помилуй, вечныя муки избави.

В приоткрытую дверь комнаты Лёшка видел горящую лампаду у иконо­стаса и тень старушки, отбивающей поклоны. Вся сцена казалась нереаль­ными кадрами исторического фильма — никогда ранее не звучали в доме молитвы, икон не было.

—  Небесному Царствию причастницу учини, и душам нашим полез­ная сотвори! — старушка отвесила глубокий поклон и зашаркала в комнату внука. — Лёш! Слышь, Лёшка! — позвала негромко. — В церковь пойдёшь? Сегодня уже девять дней…

Мальчик не ответил — накрывши голову одеялом, притворился спящим. Альма глухо заворчала — бабку как родное существо пока не признавала.

—  Ну ладно, спи! Я пошла, панихиду закажу, с батюшкой поговорю — надобно освятить квартиру. Вечером люди придут, стол ещё готовить.

Странно было видеть в доме почти незнакомую женщину в платочке, стоптанных туфлях, длинной шерстяной кофте и осознавать: судьба твоя отныне зависит от этого человека.

Отца своего Лёша не помнил — он погиб ещё в Первую Чеченскую. Бабка навещала редко, и почему-то всегда весёлая, гостеприимная мать была с ней сдержана, неразговорчива. Захлопнулась входная дверь и маль­чик тут же вскочил. Виляя хвостом, подбежала Альма, сунулась мокрым но­сом, лизнула в щеку.

—   Идём на наше место, собачка? Гуляем сегодня — в школу не пойдём!

В лесу было сыро, пахло грибами, ветер раскачивал вершины берёз,

а в голубом сентябрьском небе проплывали маленькие кудрявые облачка, похожие на Альму в щенячьем возрасте. Собака некоторое время приню­хивалась и, учуяв знакомые следы, бросилась исследовать кусты и тропинки вокруг деревьев.

Неужели запах сохранился? Возможно. Всего десять дней назад здесь вместе с мамой собирали грибы. Подберёзовики и подосиновики, нани­занные ею на ниточки, таки висят дома над газовой плитой. Их терпкий за­пах напоминает о недавнем прошлом, и острая боль утраты сжимает серд­це осознанием непоправимого.

—   Почему не позвонила мне, мама? Я бы тебя встретил…

Лёша обнял ствол высокой лиственницы, разрыдался. Только здесь, вдали от людей, он дал волю своим чувствам. Под этой лиственницей после длительной лесной прогулки они отдыхали, пили чай с бутербродами. Ка­жется, сейчас раздастся её голос:

—   Лёш! Посмотри, какого красавца нашла!

И увидит он маму — высокую, стройную, в голубом спортивном костю­ме, в руках — гигантский крепкий боровик на полкило весом!

Как близко всё и невозвратно… Альма, не обнаружив в лесу родного человека, вернулась, прижалась к Лёшкиной ноге, жалобно заскулила.

Долго сидел Алексей под деревом, прислушивался, вспоминал послед­ний день.

—  Красота! Солнце греет, как в июле! — прикрыв глаза, мама наслажда­лась последними тёплыми лучами бабьего лета, — Лес, словно храм!

И, помолчав, добавила:

—  Зачем ходить в церковь, если хочешь поговорить с Богом? Шумят деревья, поют птицы, журчит родник под камнем — всё Его голос… А люди идут в храм, выпрашивают здоровья, удачи, денег… Зачем молить о мате­риальных благах? Разве не одарены мы ими с рождения? Солнце, деревья, плюшевый мох, ягоды и грибы — разве не богатство? А голоса птиц — са­мая лучшая музыка в мире! И животные! Посмотри на Альму! Не она ли своей любовью делает нас самыми богатыми и счастливыми? Деревья тоже имеют душу! Подойди к любому, обними, прислушайся — узнаешь многое. Выпрашивать милости в храме — пустое — всё даётся по делам и мыслям твоим… Об одном лишь стоит просить: чтобы открылись глаза всех людей: любите всё живое, ко всем Божьим тварям относитесь бережно, и будете здоровы, счастливы, богаты.

—  Так почему же Бог позволил умереть тебе — доброй, нежной, спра­ведливой? За что убили тебя?

Не услышал ответа Лёшка — только ветер шумел в вершинах сосен, да собака прижималась к ногам, скулила…

* * *

Альму мама нашла шесть лет назад белым кудрявым щенком. Малютка дрожала, плакала.

—  Посмотри, Алёша, у тебя теперь есть подружка! Ты же всегда мечтал о собаке.

—  Мам, — промямлил он тогда разочарованно, — я хотел овчарку вы­растить, чтобы на границе служить, а эта служить не сможет…

—  Будет у тебя когда-нибудь и овчарка. А пока, сынок, кто-то подкинул нам малышку со сломанной лапкой. Будем её лечить, любить, в нос цело­вать, согласен?

И начались у Лёшки заботы: варил каши для щенка, выносил на руках во двор, пока не зажила лапка, играл, обучал командам. Хоть и был щенок декоративной породы, не оставлял мечту сделать из неё служебную соба­ку. Назвал Альмой, в честь героической овчарки-связной, прославившейся своими подвигами во время войны с фашистами.

Коврик собачки был рядом с его постелью, но среди ночи Альма уютно устраивалась в ногах маленького хозяина, мирно сопела во сне. И стано­вилось тогда у Лёшки на сердце тепло, радостно — в его жизни появилось нечто очень важное…

И осознание ответственности за чужую жизнь не было обременитель­ным — мальчик с удовольствием превратился в уверенного, заботливого хозяина. Крохотный, неуклюжий гценок неопределённой породы посте­пенно преобразился в белоснежную кудрявую красавицу, мягкую, нежную, преданную. Мама звала её ласково — Облачко.

Однажды, обучая собаку, Лёшка забросил мячик подальше в кусты:

—   Альма, апорт!

Собака скрылась из виду, и сразу раздался её пронзительный визг: пья­ный мужик, с руками в синих наколках, крепко схватил Альму за шею:

—   Попалась, тварь — на шашлычок сгодишься!

—  Отдай собаку — сейчас сам шашлычком станешь, — десятилетний Лёшка, сжав кулаки, двинулся к мужику.

—  Ты чё сказал, сопля? — Альма в руках упыря завизжала громче. — А ну, попробуй, отбери, шкет позорный!

Визг Альмы привлёк внимание местных алкашей. Чтобы спасти собаку, надо было действовать быстро. Лёша хоть и выглядел мелким, но уже два года как занимался карате. Молниеносный удар ногой в пах — и алкаш со­гнулся вдвое. Схватив щенка, Лёшка бросился наутёк.

—  Сука! Я до тебя ещё доберусь, из тебя, твоей шавки отбивные сде­лаю! Запомни! — летели вслед проклятия, а компания алкашей ещё долго ржала над пострадавшим упырём…

— Мама, — спросил он в тот день, — ты уверена, что люди созданы Бо­гом? Почему в них столько злобы?

—   Ответ на этот вопрос, сынок, тебе даст только жизнь.

Его мама отличалась хрупкой, неземной красотой. Длинные светлые волосы, голубые глаза, словно осколки неба, добрая улыбка. Лёшке каза­лось, мама — ангел, спустившийся с небес.

Но красота её была беззащитной. И приходилось Лёшке слышать в её адрес скабрёзные реплики, свист, оскорбления — так местная алкашня пыталась самоутвердиться. Мальчик усиленно занимался спортом и вско­ре уже участвовал в областных юношеских соревнованиях. А к шестнадца­ти годам щуплый «шкет» превратился в рослого, мускулистого, сильного юношу, способному дать отпор любому негодяю.

* * *

Но девять дней назад его не оказалось рядом с мамой. Её убили прямо на ступеньках подъезда. Восемь ножевых ранений. Свидетелей кровавой расправы не нашлось. Кого она встретила в тот вечер? Кому перешла до­рогу? За что?

Алексей вернулся из леса затемно. Из квартиры доносились нетрезвые голоса. Опять бабка пригласила на поминальный ужин любителей халяв­ной выпивки, никогда не знавших маму, Лёшку. Впрочем, из родственни­ков осталась только бабка, ставшая его опекуном до совершеннолетия. Иначе прямая дорога в детдом… Но с появлением бабки квартира, где жил он с рождения, стала чужой и холодной — покинула её душа.

—  Батюшка-то обещал квартиру освятить недорого, — рассказывала бабка пьяной компании, — да только приказал собаку убрать, в освящён­ном доме животных не должно быть. А как её уберешь? Мальчишка в ней души не чает, она даже спит в его постели.

Лёшка онемел от услышанного.

—   В общем, батюшка приказал — усыпить!

—  Правильно! Усыпить! И всё! Чего дурью-το маяться, Степановна! — пьяный мужик едва ворочал языком, но Альма мгновенно среагировала — даже спустя пять лет узнала голос упыря, обещавшего сделать из неё шашлык.

Едва сдерживая рычащую собаку, Лёшка распахнул дверь в кухню:

—   Ба! Что этот урод делает в нашей квартире?

—  Это ж земляк мой — Витёк, вместе с его матерью в школу ходили, — торопливо начала объяснять бабка.

—   Ну-ка, земляк! Ноги в руки и вали отсюда!

За последний год Лёшка вытянулся и теперь был выше упыря на голову.

—  Да ладно, брат, забудь! — заискивающе улыбался «земляк». — Я ба­бушку твою люблю, ещё в детстве меня пирогами кормила. Ты из-за своей псины злишься? Она ж не человек — тварь!

Лёшка не сдержался: схватив мразь за шиворот, пинками вытолкал за дверь:

—   Чтобы твоей рожи поганой больше здесь не было, упырь!

—  Витёк нам почти родственник! — причитала бабка, — а мать тебя волчонком воспитала!

—  Не трогайте мать! Вы же на поминках! А ещё — верующая! — крик­нул в ярости Лёшка. — Пошли все вон! Никаких попов и алкашей сюда больше не приглашать! И попробуйте тронуть собаку! — ярость подростка сменилась рыданиями. — Единственное, что у меня осталось…

Лёшка спешил домой: на занятиях в школе места себе не находил, бес­покоился за Альму. Хоть и обещала бабка не освящать квартиру, томился нехорошим предчувствием. Перепрыгивая через ступеньки, взлетел на четвёртый этаж. Квартира была пуста: коврик Альмы смят, миска с во­дой разлита… Лёшка выскочил во двор. На скамейке у подъезда сидели баб­ки- «штирлицы» — говорила мать — они знают всё!

—   Тёть Дусь, бабушка Альму выводила гулять? — запыхался Лёшка.

—   Я что, нанялась следить за твоей собакой? — поджала губы соседка.

Остальные «штирлицы» поддержали подругу суровым молчанием.

И тут он увидел бабку с собачьим поводком в руках.

—   Собака моя где?

—   Вот, сразу собака! Поздороваться по-человечески даже не можешь!

—   Где Альма?

—  Так пошла с ней гулять — живот у ней заболел, а она вывернулась из ошейника и удрала. Погуляет — придёт! Не переживай!

—   Где вывернулась? Где?

—  Так за сараями, родный, где гаражи, — зачастила старуха и, поняв, что проговорилась, прикрыла ладонью рот.

Господи, какой же он идиот! Доверился бабке! Надо было сразу бежать к Витьку, где собиралась местная пьянь! Про гараж Витька ходили леген­ды — не раз слышали там душераздирающие крики. Дверь не заперта. Ви­димо, торопился упырь напиться собачьей кровушки…

Дальнейшее Лёшка помнил как в тумане: истекающую кровью Альму с перерезанным горлом, месивом вместо глаз, Витька, зловеще поигрываю­щего ножом, его змеиное шипение:

—  Я же обещал — ещё встретимся! Мать твою, шалаву, завалил, псину на куски порезал, с тобой ща разберусь!

Как остервенело лупил мразь в живот, по почкам, в рыло, как хрустели под кулаком кости… И единственное желание — убить! А когда упырь за­тих, долго бил ногами его окровавленную и сопливую поганую харю…

Изувеченное тело Альмы Лёшка похоронил в лесу под высокой ли­ственницей.

—   Прости, не сумел защитить ни тебя, ни маму!

Вернувшись в город, сразу отправился в милицию с признанием в со­вершённом убийстве. В КПЗ приходила навещать его бабка, плакала, при­читала, просила прощения. Но Лёша не мог с ней говорить, не мог видеть эти выцветшие глаза, седые волосы в пучок, слышать торопливые оправда­ния — чувствовал лживость и фальшь во всём.

—   Может, тебе и немного дадут, скидку на возраст сделают, если по­винишься, прощения попросишь. Всё ж Витёк не умер, выжил, хоть и ин­валидом стал. Тебе только за тяжкие телесные срок грозит! — бабка вновь зарыдала. — Алёшенька, покайся в последнем слове на суде-το. Тебя про­стят, и ты прости. Людей прощать надо, так Господь велел!

Простить тех, кто убил маму? Замучил зверски Альму? И растоптал его жизнь? Кто врал и продолжает врать, прикрывшись именем Господа? Разве могут быть «подобными» Богу мрази, устроившие всем живым существам Ад на Земле? Если всё зло на планете исходит от людей — они не Его тво­рения! Никогда не сможет он простить — смириться и принять это зло…

Весть о том, что упырь жив, не обрадовала. И когда на суде спросили — сожалеет ли он о содеянном, ответил:

— Жалею… что не убил…

Пёс, который любил смотреть в окно

Его приход в этот мир ознаменовался слабым щенячьим писком. Шер­шавый язычок мамы нежно облизал глазки, ушки, мордочку, и он впервые почувствовал вкус тёплого грудного молочка. Мама для щенка, как и для всех живых существ на Земле, — тепло, нежность, уют и безопасность.

А ещё возможность после сытного обеда беззаботно спать, уткнув­шись носиком в её шерстяной бок, ощущая рядом сопение и причмоки­вание родных братишек-сестрёнок. И не страшен пронизывающий ветер, проливной дождь, крепкий мороз…

* * *

Лохматая, тёплая мама не появлялась уже несколько дней. Мучитель­ный голод заставил щенка покинуть тёплое убежище под продуктовым ки­оском.

—  Замёрз, малыш? Иди сюда, согрею, — руки незнакомца осторожно подхватили плачущего собачьего карапуза, сунули за ворот пальто, и щенок почувствовал удары человеческого сердца:

—   Откуда ты, прекрасное дитя?

От человека пахло табаком и ещё чем-то вкусным — белым хлебом, как узнал позже. Такие крошки малыш находил рядом со скамейкой в мусоре.

—  Где твоя мамка? Бросила? Вряд ли… собаки не бросают своё потом­ство… наверное, погибла… И теперь тебе — маленькому, беспомощному и одинокому — очень страшно! Знаешь, я тоже одинок, мне тоже страш­но, — и, прижав щенка к шершавой щеке, предложил:

—   Давай вместе бояться?

Каждое утро они гуляли возле дома. Хозяин садился на лавочку, а ще­нок с весёлым тявканьем носился за яркими, жёлто-красными листьями, взлетающими в воздух под напором осеннего ветра. Человек счастливо улыбался — есть с кем перемолвиться словом, разделить ужин, скоротать вечерок у телевизора, уютно устроившись в обнимку на диване, — малыш стал отрадой для исстрадавшейся за долгую жизнь одинокой души.

Щенок же больше не мучился от голода, не мёрз, перестал бояться все­го на свете, узнал настоящую любовь. Но в момент наивысшего веселья пё­сик вдруг резко останавливал игру, бросался кхозяину, подпрыгивал, ставил лапы на грудь, неистово лизал любимые лицо и руки, заглядывал в глаза… Как будто чувствовал — счастье будет недолгим.

Иногда хозяин засиживался на лавочке допоздна. Утомлённый малыш засыпал у него на руках, и сквозь усталую дрёму слышал печальный голос:

— Ну вот, опять сын не пришёл, хоть и обещал…

В холодные дни гуляли мало: хозяин сажал щенка на подоконник и они всё время проводили у окна. Пёсик с любопытством разглядывал суетящи­еся фигурки людей, потоки машин, настораживал ушки при виде собак, ко­шек, тявкал на ворон, ловил полусонных мух. Он смутно ощущал тоскли­вую тревогу, снедающую любимого человека. Стараясь успокоить, щенок жался к груди, искал носом руку, пытался лизнуть в лицо. Ради своего хо­зяина, за их общее счастье малыш готов был сразиться с самой страшной и зубастой на свете собакой! Порвал бы на кусочки любого…

* * *

В конце октября хозяина увезла машина скорой помощи, и вскоре в квартире появился долгожданный сын. Снял ошейник с пса, вытолкал из дома. И вот щенок на улице, бездомный и очень одинокий посреди огромного, страшного города, где его преследуют с рычанием и визгом ужасные железные коробки на колёсах и движущиеся ноги в туфлях, сапо­гах, кроссовках, спотыкаются, пинают…

От удара ботинка с железной подковой, пёсик долго не мог вздохнуть и, перевернувшись на спину, бессильно болтал лапками в воздухе.

Сколько может прожить голодный щенок на морозе? Шесть, восемь, десять часов? Испуганный малыш жался к стене рядом с подъездом много­этажного дома. Пёсику удалось провести прошлую ночь в тепле, под две­рью квартиры, несмотря на то, что где-то там, в глубине, угрожающе по­рыкивала незнакомая собака. Утром проходящий мимо мужчина вытолкал несчастного на мороз. Леденящий ветер давно уже пробил насквозь ще­нячью шкурку и, казалось, все косточки собачьего скелета стонут под его напором.

Закоченели лапки, нос, а кончик хвостика, спрятанный под впалым жи­вотом, уже потерял чувствительность. Когда совсем стемнело, и несчаст­ный стал превращаться в ледяную сосульку, когда смертельная дрёма уже овладевала всеми его членами, мягкая варежка коснулась носа:

—  Бедный малыш! Проснись, милый! Пойдём со мной! — кто-то неж­но гладил его по спине. Пёс приоткрыл глаза, ожидая увидеть хозяина, но неожиданно очутился в объятиях тёплого, доброго существа — ангела, посланного Богом во спасение.

Вихрем налетела мохнатая, упитанная собака. Тщательно обнюхала, фыркнула:

—    Фи, плохо пахнет… бродяга!

—  А мы его постираем, накормим, будет как новенький! Посмотри, Маня, малыш похож на медвежонка. Назовём его Орик!

Девушка, которую щенок принял сначала за ангела, оказалась такой же уютной, как и первый хозяин, правда, пахло от неё вкуснее — чем-то слад­ким и ароматным.

—  Какой же ты красивый, душистый мальчик, — приговаривала спаси­тельница, насухо вытирая его полотенцем после купания. И даже брезгли­вая Маня лизнула малыша в нос — признала!

Так щенок поселился в маленькой, уютной, но бедной квартирке, где было много добра и очень много любви. Утром девушка уходила на работу, а собаки ждали её весь день у окна.

Под подоконником стоял диван, и если на него забраться, можно весе­ло провести время, наблюдая за людьми, машинами, животными. Окно для собак было чем-то вроде телевизора для людей. Ближе к вечеру знакомая фигурка девушки выпрыгивала из маршрутного такси. Раздавался топот ка­блучков в подъезде, и собаки с нетерпением скулили, толкались у входной двери. Наконец, поворот ключа в замочной скважине, и любимый человек на пороге! Радостная возня, игры, прогулки…

Иногда посреди веселья Орик чувствовал на себе тревожный взгляд девушки, пытался понять её слова:

—  Надо искать Орику хорошие ручки… Мы не можем его здесь оста­вить — двух собак на съёмной квартире держать не разрешат.

И однажды за щенком пришли незнакомцы.

—  Они добрые, будут любить тебя, малыш! Я обязательно приеду на­вестить, прости! — обнимала его на прощание девушка.

***

Как же она ошиблась! Новые хозяева оказались совсем не добрыми. И щенка не любили. Похоже, они вообще не знали, что такое любовь. И зачем им понадобился пёс? Ради удовлетворения жажды безграничной власти над слабым и беззащитным созданием?

Мужчина и женщина постоянно ругались, кричали друг на друга… От страха Орик дрожал, даже иногда писался. Его не баловали регулярны­ми прогулками, но за подобные «преступления» немилосердно били.

У малыша менялись молочные зубы, постоянно хотелось что-то грызть, но игрушек в доме не было, и приходилось чесать зубы о мебель, стулья, обувь. Жестокие наказания за попорченные вегци следовали незамедли­тельно: били поводком по спине, морде, лапам — иногда несчастный хро­мал несколько дней.

Чувствуя свою никчёмность в этой семье, малыш совсем перестал слу­шаться: не выполнял команды, не хотел возвращаться с прогулки. И мечтал вернуться домой, туда, где его любили и переживали за его судьбу. Он всег­да знал об этом, даже на расстоянии. И однажды летом ему повезло — но­вые хозяева просто «забыли» пёсика на улице… Теперь он был свободен и мог пуститься на поиски своего настоящего дома.

* * *

Жарко! Днём Орик страдал он жажды, ночью не мог уснуть от голо­да. Где найти пищу бездомному псу? По запаху пришёл к магазину, откуда люди всё время выносили сумки с едой. Если добрый человек заметит твой жалобный взгляд, обязательно бросит кусочек булочки, пирожок или даже сосиску… Более щедры на угощение дети — всегда дадут конфетку, пряник, кусочек колбаски. А если нечем угостить, погладят, пожалеют — ведь от ма­лейшей ласки у любой бездомной собаки становится на душе теплее.

Вскоре пёс подружился с постоянными покупателями, знал, кого и когда ждать у входа, кого опасаться. Большая гематома на лапе ещё дол­го напоминала ему злобную бабку, дыхнувшую над ним как-то водочным перегаром:

— Что разлёгся, скотина?

И сильный удар костылём. С тех пор пёс опасался пьяных и старался держаться подальше от подобных «творений» Бога. Место для ночлега на­шёл в окрестном парке, неподалёку от павильонов с шашлыками, где всегда много объедков. И в первый же вечер познакомился с двумя хвостатыми бедолагами.

Большая старая овчарка когда-то служила в полиции, но с возрастом по – теряла рабочие качества. Тратиться на корм и лечение ветерана начальству не хотелось, и повелели её застрелить. Приказ выполнен не был — некто «сжалился» над хвостатым напарником и слепую, беспомощную лохматую старушку с изувеченной в боевой операции лапой выбросил на произвол судьбы у городского парка. Хромая, с прогнувшейся спиной, без зубов, со­бака мучилась от голода — найти пищу себе не могла.

Большую часть времени она лежала в тени под деревом, дремала на солнце. При ней всегда находился друг — пёс-инвалид: бывший хозя­ин в пьяном угаре отрубил ему заднюю лапу. Пёс шустро бегал на трёх, но уставал быстро. Кормился на помойках, рылся в урнах — просить, как Орик, не мог, — испытывал дикий ужас перед людьми.

—  Нет существа страшнее человека! Найти бы место, где людей нет во­обще… — мечтал инвалид.

—  Не повезло тебе! На свете много добрых и ласковых! Ты обязатель­но найдёшь такого!

Но инвалид не верил, люди в его представлении — злые, пьяные рожи, мат и побои… А Орик, хоть и не раз уже получал тумаки, продолжал верить в человечество. Друзья каждый вечер с нетерпением ждали его возвраще­ния: никогда не забывал Орик принести им что-нибудь съестное: кусочек булочки, косточку или даже рыбий хвост.

—  Спасибо, друг мой, — урчала довольно старушка-овчарка, — ты до­брый малый…

Промчалось жаркое лето, наступила осень. Орик не терял надежды найти девушку. Помнил: она всегда садилась в маршрутку, когда выходила из дома. Пёс видел это собственными глазами — из окна.

И однажды, учуяв знакомый аромат духов, побежал по следу, покру­тился на остановке, залез в маршрутку, притаился, спрятавшись за большой сумкой на задней площадке. А когда народу стало меньше и места осво­бодились, прыгнул на сиденье, устремил свой взор в окно, а там — люди куда-то бегут, дома уплывают, машины проносятся…

Если долго смотреть, рано или поздно девушка обязательно появит­ся — так было всегда, когда собаки ждали её возвращения. Маршрутка затормозила, и в открытую дверь вновь повеяло знакомыми духами. Пёс выскочил из машины, помчался по следу. Ещё немного, чуть-чуть, и он до­гонит, обнимет лапами, оближет родное лицо…

Вот и худенькая фигурка в знакомом пальто, Орик бросается на грудь:

—   Здравствуй! Я вернулся!

—  Пошёл отсюда! Брысь! Напугал, поганый пёс! — визжит и топает ногами незнакомая женщина…

—   Обознался! — поджав хвост, пёс испуганно кидается в сторону.

Навстречу бегут ребятишки:

—   Собачка! Можно тебя погладить? Здорово ты напугал нашу училку!

—  Дети! Гладить бродячих собак нельзя! — взвизгивает возмущённый педагог, — он больной,заразный, бешеный! Да, да, бешеный!!!

—   Нет, не заразный, не бешеный! Добрый! — кричат ребята, — беги за нами, дружок!

И пёс устремляется за стайкой ребят:

—    Есть хочешь? Возьми бутерброд!

Орик жадно хватает хлеб, сыр, колбасу, и даже кусочки яблока.

—    Да ты настоящий обжора! Жорик! Обжорик!

Пёс прыгает от радости: дети знают его кличку — он же Орик!

—   Опять с собаками возишься! — раздаётся женский голос, — вдруг укусит!

—  Не укусит, мама! Давай возьмём его домой? — просит девчушка, — пусть с нами живёт! Жалко его!

—  Заработаешь, тогда и заводи. А мне дармоеды не нужны! Денег и на тебя не особо хватает! Марш домой! И руки помой! С мылом!

Каждый день Орик ждал ребятишек у школы. Рядом с ними он вновь огцутцал себя щенком — хотелось резвиться, радоваться жизни! А когда ре­бята разбегались по домам, пёсик понуро брёл на остановку маршрутки. Вместе с другими пассажирами садился в машину, занимал заднюю скамей­ку и смотрел в окно.

—   Водитель! Собака зайцем едет!

—  Развели псин, даже в общественном транспорте некуда деться, го­ните собаку!

—  Пса не обижать! — раздался голос водителя, — он же хозяина разыс­кивает! Друг верный!

Орик не знал, что шофёр маршрутки взял над ним «шефство», и теперь он, хотя бы на время поездки, находится в полной безопасности. Опасаясь проехать нужную остановку, пёс подходит к кабине водителя, становится на задние лапы, внимательно смотрит вперёд.

—   Боишься заблудиться? Тебе вроде здесь! Выходи!

Пёс благодарно вильнул хвостом, выскочил…

—   Приходи ещё — покатаю!

С тех пор каждое утро Орик неизменно ждал маршрутку на остановке, садился в машину дяди Миши и, удивляя пассажиров, разъезжал по городу, внимательно разглядывал всё, происходящее за окном. Вечером с благо­дарностью уминал лакомый кусок, приготовленный заботливым шофёром на ужин.

—   Взял бы тебя домой, — дядя Миша гладил Орика по спине, — да не могу — жена собак не любит. Видать, ты верный друт. Счастлив, долж­но быть, человек, у которого такая собака. Колбаску-то куда понёс, Жо­рик!? — но пёс уже бежал к друзьям, на ночлег, под тёплый бок овчарки…

Зима в тот год была суровой. В убежище под павильоном прижавшиеся друг к другу хвостатые друзья согревались, спасаясь от жестоких морозов и сквозного ветра. Порой морозы бывали настолько сильными, что не хо­телось вылезать на улицу. Зарывшись носом в шерстяной бокдруга, пёс чув­ствовал себя комфортно, как когда-то в далёком детстве.

Но голод побеждал, и Орик, поджимая мёрзнущие лапки, спешил на остановку. Киоски в парке закрылись — старым собакам найти еду было нелегко, и он стал единственным источником пропитания для своих друзей, ведь его подкармливали все — водитель, пассажиры, школьники…

Овчарка за зиму совсем сдала: шерсть висела клочьями, глаза гноились. Она с нетерпением ждала прихода весны: вылезет травка — витамины и ле­карство, можно будет подлечиться и прожить ещё хотя бы лето… А когда вокруг зазеленело и запели птицы, старушка выползала на солнце прогреть старые косточки. Скоро в парке откроются киоски, и безлапый сможет на­ходить в помойках остатки мяса.

Вот и пережили зиму…

* * *

Прошло девять месяцев, как Алла начала искать Орика. Однажды, ре­шив навестить щенка в новой семье, она с ужасом узнала — малыш «поте­рян»… И хозяева даже не думают его искать.

Плакаты с приметами собаки девушка разместила в газетах, расклеила на столбах, в зоомагазинах, и даже остановках транспорта. Но поиски ре­зультата не дали — надежда найти Орика постепенно слабела.

Надвигались холода. Сможет ли пережить когда-то домашний пёс суровую зиму? Уберегут ли его молитвы от равнодушия и человеческой жестокости? И когда уже казалось, пёс потерян навсегда, увидела фото­графию в газете и подпись: «Сегодня такой пассажир катался на 123-м маршруте»: «Ехала сегодня в маршрутке с улицы Композиторов до Озер­ков. На улице Асафьева залезает этот пассажир. С деловым видом выбрал себе место и совершенно без зазрения совести или доли смущения доехал до Озерков и там вышел».

На фото был Орик, сомнений не было. Алла тут же выехала на поиски. Водители маршрутных такси посоветовали ей обратиться к дяде Мише, но вести его оказались неутешительными — Орик не появлялся несколько дней.

* * *

— Не нравится мне этот пёс, всё время здесь вертится. Укусит кого из детей, а нам отвечать! —жаловалась директору школы учительница, так не­взлюбившая Орика, — надо бы отлов вызвать…

Близились майские праздники, и для муниципальных властей они всег­да были поводом для «зачистки» от бродячих животных. Уже в начале апре­ля в городе началась традиционная, жестокая и кровавая бойня.

В тот вечер, как всегда, с куском булки в зубах, Орик возвращался в парк, к друзьям. Не доходя до убежища, почуял неладное — тишина, собак не слышно. Друзей под павильоном не оказалось, зато везде — на земле, ас­фальте, траве — пятна свежей крови… Её запах привёл пса к дороге — здесь тела собак погрузили в машину, далее лишь следы колёс…

Воздух пропитан страданием и болью. Надо бежать отсюда — убий­цы могут вернуться! Несколько дней Орик прятался на территории заброшенной базы. И не мог свыкнуться с мыслью: никогда более не уви­дит он, как радуется старая овчарка тёплому солнышку, никогда не убедит он калеку в том, что мир не так уж плох, а люди не все злые. Не довелось встретить инвалиду доброго человека. Прожил жизнь в ужасе и принял смерть мученическую. Нет существа страшнее человека! Найти бы место, где нет их вообще…

А как же его первый хозяин, добрая девушка, дядя Миша, дети, которые его так любили? Вот кто защитит его! Надо бежать кним…

Алла сразу заметила припаркованный у школы светлый микроавтобус. Многие владельцы собак в Петербурге знали, какому страшному и без­жалостному извергу принадлежит эта машина. А вот и он рядом, высо­кий, костлявый живодёр — символ ужаса и боли… Неужели отлов вызван на Орика? Господи, спаси и сохрани малыша!

Садист всегда ездит с напарником, значит, он где-то рядом, высматри­вает жертву…

—   Жорик вернулся! — раздались детские возгласы.

—   Жорик, иди к нам!

Навстречу бежал Орик, улыбался, вилял хвостом, сиял от счастья. И вдруг движение в кустах, ствол ружья и человек, прицелившийся в бегу­щую собаку…

—   Малыш! Орик! Ко мне! — в отчаянии Алла бросилась наперерез, — закрыть собой от ядовитого дротика!

Пёс развернулся, кинулся в объятия. Девушка! Его любимая! Не зря он так долго смотрел в окно!

—   Тётя, это ваша собака? — окружили дети.

—   Ребята, Жорик нашёлся! ! ! — толпа школьников росла.

Крепко обхватив руками пса, Алла видела, как удалялся светлый фур­гон. А Орик был счастлив: скулил, подпрыгивал, пытаясь облизать, расце­ловать, обнять… Он знал, он чувствовал — здесь его спасение, ведь на свете добрых людей больше, чем злых!

Орик наконец нашёл свой постоянный дом, вместе с Аллой и Маней он и сейчас живёт в Петербурге и всё так же любит смотреть в окно…

Ольга Черниенко. Рассказы. // «РУССКИЙ МIРЪ. Пространство и время русской культуры». Мiръ животных. Тематический выпуск , страницы 319-337

Скачать текст