Зинаида Арсеньева. Петербургский образ «Калевалы»

570 просмотров всего, 1 просмотров сегодня

Зинаида Арсеньева. Искусствовед. Родилась в Ленинграде. Окончила Институт живописи, скульптуры и архитектуры им. Репина. Работала в журнале мод «Стиль». С 1995 по 2007 работала в газете «Час пик» корреспондентом отдела культуры, а затем заместителем главного редактора. С 2007 года работает редактором отдела культуры газеты «Вечерний Петербург».

Цветные вкладки к статье Зинаиды Арсеньевой «Петербургский образ «Калевалы»»

Иль для смерти, иль для любви — для чего мелешь ты до зари?

Крылья этой мельницы вращаются беспрерывно, от зари до зари. Если они остановятся, на земле иссякнет любовь и род человеческий пре­кратится.

Эта мельница — сампо — находится в волшебной стране, о которой рассказывается в карело-финской эпической поэме «Калевала». Её срав­нивают с «Одиссеей» и «Илиадой», со «Словом о полку Игореве», «Дави­дом Сасунским», «Витязем в тигровой шкуре», сказаниями о Нибелунгах… Иными словами, это великая поэма, и без неё, пожалуй, не было бы ни со­временного финского языка, ни многих выдающихся произведений фин­ской культуры.

«Калевалы» не было бы без великого учёного Элиаса Леннрота. Как собиратель песен, он совершил одиннадцать путешествий по Финляндии, Ка­релии, Ингерманландии, нынешним Мурманской и Архангельской обла­стям. Он изучал языки карелов, вепсов, саамов. Беря из народной поэзии порой лишь несколько строк, Леннрот разворачивал их и ставил в общий сюжет. О том, что такое сампо, певцы знали очень мало, а пели о нём от трёх до десяти строк, не больше. У Леннрота же о сампо — волшебной мель­нице, дарующей плодородие, изобилие, символизирующей вечный водово­рот жизни, рассказывается целая история на многих страницах. Эта мель­ница — ключевой образ поэмы, один из самых выразительных и сильных.

Из собранного по крупицам разнородного материала карельских и финских народных песен Леннрот создал пятьдесят рун, из которых, как архитектор, выстроил прекрасное здание «Калевалы».

Элиас Леннрот был глубоко верующим человеком, который считал себя обязанным исполнить своё предназначение и принимал удары судьбы смиренно, полагаясь на волю Божью. Именно благодаря ему «Калевала» воспринимается как самый миролюбивый эпос из всех, созданных когда- либо на Земле. Здесь творят чудеса, совершают подвиги, побеждают с по­
мощью не физической силы или оружия, а слова. Именно слова, сложен­ные в заговоры или заклинания, меняют облик людей, превращают их в животных, переносят с места на место, вызывают дожди, туманы, морозы. Такое же магическое значение имеют звуки — сложенные в мелодии, из­влекаемые Вяйнямёйненом из кантеле. Они зачаровывают не только жи­вых существ, но и силы природы и даже стихии. Он подобен древнегрече­скому Орфею, перед пением которого не мог устоять никто — ни звери, ни люди, ни даже боги.

Первая версия «Калевалы» вышла в Финляндии в 1835 году. Полная была издана в 1849. Но, увы, в первые годы народ не мог оценить поэму. Первый вариант «Калевалы» был издан тиражом 500 экземпляров и про­давался в течение двенадцати лет! Не было достаточного количества обра­зованных читателей, знавших финский язык. Однако постепенно творение народа и поэта начало обретать своих почитателей. В том числе и в России и, прежде всего, в столице огромной империи — Петербурге. За великие заслуги перед наукой в 1876 Леннрота избрали почётным членом Петер­бургской академии наук. В статье К. Якубова, вышедшей в 1882 («Вестник Европы», книга 8, 1882), отмечалось значение «Калевалы», а Элиас Ленн- рот был назван «финским Гомером».

Впервые на русском языке полный текст «Калевалы» вышел в 1888 в пе­реводе Леонида Бельского. Напечатанный в журнале «Пантеон литерату­ры» перевод был по-настоящему хорош. Бельский посвятил «Калевале» пятнадцать лет своей жизни. Он будто взял нас за руку, как детей, и привёл в волшебную страну, показав с душевной щедростью все её красоты. Пере­вод выдержал четырнадцать переизданий! В 1889 титанический труд Леони­да Бельского был достойно отмечен: по рекомен­дации учёных Федора Буслаева и Якова Грота он был награждён Пушкинской премией, присужда­емой Петербургской академией наук.

В первых изданиях книги не было иллюстра­ций. История «перевода» «Калевалы» на язык зримых образов началась позже. В Финляндии было объявлено несколько конкурсов, но дол­гое время главную премию не могли присудить ни одному из художников. Лишь в 1891 году высшие оценки жюри получили работы Аксели Гален- Каллелы (1865-1931). Позднее, в XX веке, пол­ный финский текст эпоса иллюстрировали также художники Матти Висанти (1938), Аарно Каримо (1952-1953), Бёрн Ландстрем (1985) и многие дру­гие, в том числе русские художники. Остановимся на петербургской школе.

Иллюстрированное издание «Калевалы» в СССР впервые вышло в 1933 году. Это был серьёзный труд весьма авторитетного в те времена изда­тельства «Academia». Как ни парадоксально, но издательство, решившее ил­люстрировать книгу, обратилось к Павлу Филонову, который не был в чести у власти, считаясь формалистом. Возможно, знатоки литературы и истории решились пригласить опального художника, чувствуя в его работах «душев­ное» и стилистическое родство с финским эпосом и воплощённым в нём миром архаики.

Филонов сам не стал делать иллюстрации, но руководил тринадцатью художниками, представлявшими школу Мастера аналитического искусства, вы­бирал сюжеты, определял стилистику рисунков. Большую часть работ выпол­нили художники Михаил Цыбасов, Али­са Порет и Татьяна Глебова. Самым нео­бычным и уникальным в истории иллю­стрирования «Калевалы», по мнению специалистов, был творческий метод «филоновцев», заставляющий зрите­ля посмотреть на героев эпоса не глаза­ми современного человека, а глазами са­мих его героев. Фигуры людей и живот­ных, подобные древним каменным идо­лам, застывшие пейзажи суровой северной природы казались странными только на первый взгляд. А при более внимательном рассмотрении стано­вилось ясно, что образы удивительно соответствовали художественному миру Леннрота.

Вот как написал об акварельной суперобложке книги исследователь творчества Филонова, искусствовед Евгений Ковтун: «В беспредметных структурах здесь вкраплены изображения зверей, птиц, лодок и людей. В этом сложном сплаве возникает образ Финляндии, изрезанной синевой озер, окружённых замшелыми гранитными грядами, хвойными лесами. Су­оми предстаёт перед зрителем как бы с высоты птичьего полёта, не только в зримом, но и в умопостигаемом образе…»

Иной подход был у ленинградского художника, ученика Казимира Ма­левича Валентина Курдова. В 1949 в Петрозаводске вышла книга избранных рун «Kalevalan runoutta», оформленная Георгием Стронком и Ниной Ро­дионовой, для которой Курдов выполнил три рисунка к шмуцтитулам. А че­рез шесть лет в Москве вышла «Калевала», полностью иллюстрированная Курдовым: в книгу вошло пятьдесят чёрно-белых рисунков (по числу рун эпоса). Художник избегал фантастических и мифологических сюжетов, а выбирал «бытовые» сцены, в изображении которых чувствуется глубо­кое знание автором природы, быта и материальной культуры карел. Через двадцать лет Курдов вновь возвращается к «Калевале». Философски пере­осмыслив эпос, он создаёт новый цикл иллюстраций удивительной силы и глубины. Рисунки он делал свинцовым карандашом, оставляющим на бума­ге лёгкий прозрачный след, и подцвечивал их золотистой акварелью, на­поминающей цвет дерева. Это удивительно красиво — словно солнечный свет пробивается сквозь хмурые тучи. Книга с рисунками Курдова вышла в издательстве «Художественная литература» в 1979 году.

В 1999 году, спустя 110 лет после издания «Калевалы» в России, к оче­редному юбилею эпической поэмы российским читателям был представ­лен её новый перевод, который выполнили современные карельские ис­следователи — фольклорист Эйно Киуру и поэт Армас Мишин. Работа продолжалась шесть лет, но оба считают, что шли к ней всю жизнь. Учёный и поэт работали над переводом вместе (отдельно не получалось), так как, по их признанию, «один умеет читать, а другой писать». Именно этот пе­ревод, снабженный обширным справочным материалом, был напечатан в роскошном двухтомнике «Калевала», увидевшем свет в 2010 благодаря зна­менитому петербургскому издательству «Вита Нова». Иллюстратором в этом издании выступил Юрий Люкшин, которого часто называют класси­ком петербургской графической школы. «Калевала» — немалая часть жиз­ни художника и двадцать пять лет вдохновенного труда, философских раз­мышлений, творческих озарений и открытий1.

Работу над постижением эпоса мастер начал с создания серии экс­либрисов для библиотеки Пекки Хейккила, известного финского коллек­ционера и страстного пропагандиста «Калевалы», выполненных в техни­ке офорта с акватинтой, иллюминированных акварелью, и большой серии станковых цветных литографий.

В своей вступительной статье к изданию искусствовед Екатерина Кли­мова отмечает: «Художник сделал шаг не вперёд, а вглубь, в плоть текста. <…> Рубленые, огрублённые формы, напоминающие пластику языческих идолов; плоскостность, отсутствие перспективы в композиции, совмеще­ние временных и пространственных пластов в одном сюжете — это цитаты, отсылающие к первобытным наскальным рисункам. И язык этот как нельзя более органичен духу „Калевалы“, ибо позволяет зрителю складывать кар­тину мира из образных представлений человека — современника эпоса. У Люкшина герои, сохранив свои реальные контуры и признаки, существуют в многомерном мифологическом пространстве, где каждый предмет и яв­ление бесконечно многогранны».

Все пятьдесят иллюстраций, а также заставки и орнаментальные рам­ки выполнены художником в единой цветовой гамме, основанной на при­глушённых натуральных оттенках синего, зелёного, серебристо-серого, характерных для северной природы. Многие иллюстрации помещены на разворот. Кроме того, они словно обрамлены страницами с небольшими заставками, помещёнными на серебристо-голубоватый мраморный фон.

Тщательность оформления видна даже в мелочах. Например, вверху каждой страницы помещена полоска, покрытая орнаментом, в котором сплетаются узоры и образы птиц. Страницы, открывающие каждую новую руну, содержат текст с её кратким содержанием, обрамлённый эле­гантным узором, в котором сплетены рыбы, змеи, фантастические звери, птицы. Этот прихотливый орнамент производит почти магическое впе­чатление.

Ещё одна особенность, знакомая библиофилам по старинным книгам, но почти утраченная, увы, современными книжными дизайнерами: нали­чие элегантных буквиц, открывающих каждую главу.

Стилистически иллюстрации Юрия Люкшина изысканно-архаичны, словно принадлежат тому времени, когда мир ещё только создавался и лик всего сущего был ещё только эскизом будущей картины. Избранная ориги­нальная техника акварели на цветном печатном фоне удивительно точно передаёт не только увлекательные сказочные сюжеты, но и плотно населя­ющие их поэтические образы и философские символы. Его дева Марьятта — сложный образ. С одной стороны, он обращён к первым примитивным языческим «Венерам», каменным и деревянным скульптурам. В её волосах алеют брусничинки — ягоды, которые по легенде стали причиной зачатия чудо-младенца. И в то же время красный цвет напоминает о христианской традиции, когда алые цветы на изображении мадонны символизировали будущую искупительную жертву её сына, спасшего мир.

Сказочные мотивы в трактовке художника становятся заворажива­ющей цепью метаморфоз, превращений. Внешняя грубоватость форм, «рубленость» линий, скупость цветовой гаммы, подчас почти монохром­ной, таят в себе изысканную сложность — иллюстрации хочется рассма­тривать, и чем дольше и внимательнее смотрит читатель, тем больше от­крывает для себя. Иллюстрация к песне четвёртой о прекрасной молодой деве Айно, не захотевшей стать женой старого Вяйнямёйнена, затягива­ет взгляд, словно в омут, на дно морское, куда бросилась девушка, обер­нувшаяся рыбой. Мать-старуха в ужасе прижимает руки к глазам, кото­рые вечно будут теперь оплакивать дочь. А через весь лист, по диагонали, плещет рыба, голова которой с тусклым глазом вдруг оборачивается ли­цом молодой красавицы с огромными голубыми и печальными глазами, а скользкая рыбья чешуя, отливающая холодным блеском, соседствует с тёплой живой плотью девушки, которая таит ещё биение горячей крови, пока не остуженной холодной водой.

Песнь о матери Лемминкяйна, оплакивающей своего погибшего сына, перекликается с Пьетой. Занимающая целый разворот иллюстрация пол­на внутреннего напряжения. Трудно объяснить, как художнику удалось, не пользуясь почти никакими внешними приёмами, передать жуткую непо­движность мёртвого тела сына и огромную энергию, словно выплёскиваю­щуюся из ярко-голубых, неожиданно молодых на старом лице, глаз матери. Глядя в эти глаза, нельзя не поверить, что ей под силу вернуть сына к жизни.

Образ, который проходит сквозь всю поэму, — старый мудрый маг, пе­вец, поэт Вяйнямёйнен очень близок художнику. В его трактовке он пред­стаёт седобородым мудрецом с внешностью древнего пророка и с молоды­ми яркими глазами, которые словно устремлены в будущее — ему ведомое. С помощью волшебных слов он может влиять на будущее, преображать мир, творить чудеса. Люди, старые и молодые, как зачарованные слушают его, постигая мудрость и красоту этого мира.

И ещё один сквозной образ — мельницы Сампо — мельницы Счастья, выкованной кузнецом Илмариненом для злой хозяйки Похъёлы. Мельни­ца эта фрагментарно появляется во многих иллюстрациях Юрия Люкшина. Но особенно красива она в сцене разрушения, описанной в сорок третьей руне. Сюжет в трактовке художника обретает почти космический мас­штаб. Огромное мельничное колесо словно разламывается у нас на глазах, его фрагменты падают в море. Но сцена не выглядит трагической — имен­но здесь блеклая синева, которая встречается во многих иллюстрациях как символ неброской северной красоты, становится яркой, сияющей. Это — море, в сокровища которого превращаются куски разломанной мельницы. Космическая катастрофа и правда заканчивается хорошо — мудрый Вяйнямёйнен собирает осколки сампо со дна морского и сажает в землю, чтобы они взошли вновь!

Юрий Люкшин, воплощая поэтические образы древнего эпоса, слов­но меняет тональность, превращая шаманские и магические заклинания в молитвы, а в сказочных мотивах выявляет сходство с христианскими еван­гельскими историями. Внешняя изысканная простота образов, их стилизо­ванная архаичность сочетается с внутренней сложностью. Читатель полу­чает возможность, замирая от восторга, наблюдать за тем, как тёмные века уступают место эпохе просвещения, как из хаоса творится гармоничный и прекрасный мир, как грязь превращается в свет, магия уходит в прошлое, а будущее принадлежит вере.

Зинаида Арсеньева. Петербургский образ «Калевалы». // «РУССКИЙ МIРЪ. Пространство и время русской культуры» № 4, страницы 387-392

Цветные вкладки к статье Зинаиды Арсеньевой «Петербургский образ «Калевалы»»

Юрий Люкшин. Праматерь Илматар. Иллюстрация к песне 1. 2008. Акварель на цветном печатном фоне

Юрий Люкшин. Дева леса. 2009. Акварель на цветном печатном фоне

Юрий Люкшин. Собиратель «Калевалы» Элиас Леннрот. 1986. Акварель на цветном печатном фоне

Юрий Люкшин. Красавица Похьелы. Иллюстрация к песне 18. 2008. Акварель на цветном печатном фоне

Юрий Люкшин. Гибель калевальской девушки. Иллюстрация к песне 35. 2008. Акварель на цветном печатном фоне

Юрий Люкшин. Рунопевец Вяйнямейнен. Иллюстрация к песне 44. 2008. Акварель на цветном печатном фоне

Юрий Люкшин. Дева Марьятта с младенцем. Иллюстрация к песне 50. 2008. Акварель на цветном печатном фоне

Юрий Люкшин. Айно-рыбка. Иллюстрация к песне 4. 2008. Акварель на цветном печатном фоне

Юрий Люкшин. Вяйнямейнен на пиру. Иллюстрация к песне 21. 2008. Акварель на цветном печатном фоне

Юрий Люкшин. Сямпо. Экслибрис Pekka Salminen. 2007. Офорт, акватинта, акварель

Скачать статью

 

 

 


Скачать цветные вкладки

 

 

Примечания

 

  1. Все иллюстрации Юрия Люкшина — оригинальные, выполненные в технике акварель на цветном печатном фоне в 2007-2008 году специально для этого издания — роскошного двухтомника большого формата, в твёрдом переплете, на мелованной бумаге. Книга издана тиражом 1200 экземпляров, причём сто из них выполнены с трёхсторонним золотым обре­зом и пронумерованы. А в пятидесяти экземплярах (№ 1-50) помещён оригинальный офорт Юрия Люкшина. Издание сопровождается статьями, рассказывающими об истории созда­ния «Калевалы», а также словарём и перечнем действующих лиц.