Георгий Пилипенко, прозаик, поэт, переводчик член Союза журналистов Украины штурман дальнего плавания
«Евангелие от Юрия»
Мало что на свете так резко может изменить самочувствие и настроение человека, как шторм и качка. Я знал смелых и решительных людей, которые честно признавались, что боятся шторма.
Процесс «укачивания» до сих пор остается загадочным, и никто не скажет, в каких пропорциях его определяют физиология и психология.
Впервые я попал в шторм на Каспии. Мне, юному пассажиру, не хотелось признаваться в плохом самочувствии, так как я готовил себя в профессиональные моряки.
Очень был рад утреннему приходу в порт и концу мучений, о которых, однако, никому не рассказывал.
Через ряд лет, когда мечта сбылась и я был направлен мотористом на белоснежный черноморский лайнер, каспийский эпизод почти забылся.
В течение всего лета и осени я исправно бегал по верхним решеткам главного двигателя, прокручивал лубрикаторы, контролировал температуру и давление, обтирал подтеки масла, бегал наверх к утилизационному котлу, разжигал внизу вспомогательный котел. В известной мере я заменял собой автоматику, которую старший механик снял. Никакой автоматике он не доверял, а человеческий фактор уважал, особенно в виде ручного и ножного труда.
День шел за днем, неделя за неделей, никакой тебе романтики дальних странствий. И вдруг в декабрьском Эгейском море наше славное судно попало в десятибалльный шторм.
Удары волн были настолько сильны, что в одной из кают выбило стекло иллюминатора, и пришлось заделывать отверстие большим деревянным чопом.
Вокруг все скрипело, сотрясалось от ударов, судно то как бы взмывало, то проваливалось среди волн.
В духоте и шуме машинного отделения качка переносится тяжелее, и я почувствовал, как уверенно подступает «каспийский синдром». Поглядывая на часы, я думал, как бы достоять вахту.
И тут вдруг старший моторист кричит: «Юрка, твою так, ставь живо хомут, трубопровод горячей воды гавкнулся!»
Хомут, слава богу, я ставить умел и, обжигаясь горячей водой, к концу вахты залатал и обжал треснувший трубопровод.
Пока ставился хомут, все мое внимание было целиком поглощено работой, и по завершении я обнаружил, что кроме прилива радости ничего не испытываю. Вроде бы и никакой качки. Шире расставляя ноги на пляшущей палубе, я пошел после вахты «в душ и в койку».
После этого эпизода я много лет еще работал на различных судах, попадал в различные ситуации, но более никогда не укачивался.
В связи с этим вспоминается история, которая произошла на переходе Пирей-Неаполь, где можно встретить всякую погоду.
Несколько дней до этого перехода погода баловала туристов. В основном это были французы, и, расслабившись на отдыхе, они вели себя как дети.
На палубе у бассейна они плескали друг в друга водой, хохотали, носились по судну, заглядывая куда надо и не надо. Когда звучало приглашение на обед, они эдаким паровозиком, держа друг друга сзади за рубашку, вприпрыжку вкатывались в ресторан. При этом возраст не имел значения, а молодость души не знала границ.
Члены экипажа, дорожившие работой в загранплавании и свято соблюдавшие Устав службы и Правила поведения советского моряка за границей, с интересом наблюдали эту раскованность духа.
Мы, конечно, знали, что «никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить». Но сознавали, что это разрешено дома, а не на глазах иностранцев. Как говорил наш подшкипер «кесарю — кесарево, слесарю — слесарево».
Итак, веселье продолжалось.
Однако в этом буйном празднике летних нарядов, ярких красок, французского юмора, белоснежных улыбок, шоколадного загара и морских брызг выделялся одинокий человек в сером костюме. Он был небольшого роста, подчеркнуто аккуратен, молчалив. Серый костюм в какой-то мере оправдывал горб на спине. Обычно он сидел поодаль от всех, в тени, молча наблюдал чужое веселье и время от времени нервно поправлял галстук. Звали его Роже.
Сохранись хорошая погода до конца рейса, так бы все и шло: туристы на отдыхе, экипаж при исполнении. Роже в тени, в костюме и галстуке.
Однако после выхода из Пирея, на подходе к мысу Матапан задул ветер, солнце скрылось за свинцовыми облаками, стихия разыгралась до восьми баллов.
Судно наше было не из новых, стабилизаторов качки не имело. Все было как в песне « Волны пенятся, мачты кренятся, ветер гонит облака».
Воду из бассейна пришлось выпустить, шезлонги закрепить по-походному, на скользкой палубе — натянуть леера и ограждения.
Официанты намочили скатерти, чтобы тарелки не скользили, но уже никакие «паровозики» в ресторан вприпрыжку не вкатывались, и ресторан превратился в пустынное депо. В вестибюле для желающих выставили блюдо с сухариками.
Некогда бодрые туристы в большинстве своем стали похожими на мокрых птичек и от ритма всеобщего веселья, разобрав гигиенические пакеты, перешли в режим индивидуальной борьбы с личными ощущениями.
Кто залег в постель, кто сидел на корточках в углу каюты, кто искал спасения на палубе, закутавшись в плед, кто побрел в амбулаторию, надеясь на чудодейственные таблетки.
В этих условиях тщедушный Роже преобразился. Он, казалось, даже стал чуть прямее. Он носился по палубам, от бака к корме, с левого борта на правый. Он находил для всех и каждого нужные слова, подносил сухарики, маслины, галеты, корнишоны. Одних он убеждал в пользе точечного массажа на кистях и ступнях, демонстрировал регуляцию вестибулярного аппарата с помощью нужных точек.
Другим он рекомендовал создать из сухариков защитную массу в желудке, которая всасывает желудочный сок, сводя к нулю потребность в гигиенических пакетах.
Периодически он появлялся на мостике, подмигивал штурманам и говорил:
— Са ва бьен! — Все идет нормально.
Всем своим видом он как бы показывал нам, что мы едины и, пока мы вместе, нам ничего не страшно, не пропадем.
Затем он возвращался к туристам и рассказывал, что только что был на капитанском мостике, — все нормально, как обычно. В этом районе слегка покачивает, но прогноз хороший, ожидаем улучшения погоды. Еще немножко. Все будет хорошо.
Воздействие Роже на туристов было благотворным. Он отвлекал, помогал, вселял уверенность. Его уже ждали.
— Ну, что там? Какие прогнозы?
— Шторм идет на убыль, — отвечал Роже. — Даже хорошо, что немного покачало. Все нужно испытать, иначе что за путешествие? А вина пить не надо. В нем — кислота. Коньячок можно, и после него хорошо бы уснуть. Разрешите, я вам поправлю плед. Можно, я вам разомну кисть? Вот, хорошо. Руки потеплели, лицо порозовело. Вам ведь и вправду лучше?
Роже был неутомим, и во время его очередного визита на мостик я спросил:
— Месье Роже, как вы сами себя чувствуете?
Он впервые засмеялся и искренне ответил:
— А мне некогда об этом думать, во сколько туристов! Ну, я побежал, они ждут…
Утром следующего дня мы входили в Неаполитанский залив — зеркальная гладь воды, ясное небо, четкие очертания островов Искья и Капри.
На палубе, залитой солнцем, встряхнув перышки, снова защебетали повеселевшие туристы. Вот уже послышался смех, парочки всех возрастов уже расположились под зонтиками и принялись за утренний кофе. После штормовой встряски все еще больше полюбили жизнь. Постепенно все возвращалось на круги своя.
А в тени в сером костюме снова сидел Роже и нервно поправлял галстук.
В следующем круизе намечался религиозный праздник, и французская дирекция пригласила в рейс священника. Свои мессы кюре должен был служить в кинозале.
Вечером, когда мы вместе осматривали кинозал, я рассказал ему историю о Роже.
— Юрий,— спросил меня священник, — можно я расскажу об этом нашим туристам?
— Ради Бога,— ответил я.
В своей утренней проповеди кюре поведал рассказанную ему историю, как притчу.
— Откуда это? — спросили туристы.
— Это — евангелие от Юрия, — ответил священник..
Золотые россыпи на морских дорогах
(Из цикла «Астра и астрийцы»)
1. После приобретения в Бюро дирекции круиза справочника «Испания. Андорра»:
— Скажите, пожалуйста, а мы в Андорру заходим?
— Нет, не заходим.
— А почему?
— Потому что в Андорре нет порта.
— До сих пор? — Да.
— А почему же не предупредили?
— Забыли.
— А почему же тогда продают справочник?
— А вот продадим справочник и на вырученные деньги построим порт.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
2. На подходе к Версалю:
— Скажите, это кто изображен на памятнике, маршал Жуков?
— Нет, это Людовик
— А почему он на лошади?
— Он любил лошадей.
— А почему любил?
— Он уже умер.
— Что вы говорите?.. Ах да, я слышала… Говорят, был хороший человек…
— Да, любимец народа.
— Как Ив Монтан?
— Нет, как Сара Бернар.
3. В оранжерее Версаля:
Экскурсовод рассказывает, что Людовик XIV обожал цветы. Каждое утро, к 6 часам, придворные садовники должны были высаживать новые цветочные клумбы, пользуясь оранжереей из 900 000 горшков с различными цветами. Король требовал каждый раз новую гамму цветов и запахов.
Опоздавшая туристка переспрашивает у другой, кивая в сторону экскурсовода:
— Что она сказала?
— А она сказала, что их четырнадцатый требовал каждое утро горшки с новыми запахами…
4. После прогулки по Сене:
Не прогулка, а сплошное издевательство, возмущается туристка. — В кои-то веки попадешь в Париж — и все скомкано! По громкой трансляции идет непрерывное объяснение на восьми языках кроме русского. Когда пытаешься что-то понять по-испански, то оказывается, что еще до моста Александра III не доехали, а когда начинаешь, наконец, что-то понимать по-японски, то оказывается, уже давно проехали. А тут, еще пока сидишь на кораблике, надо успеть холодную курицу из ланч-пакета съесть обязательно.
Так и непонятно, где у них Плас, где — Пигаль, где — Гранд, где — Опера, где — Тур, где — Эйфель, где — Нотр, где — Дам, где — Сакре, где —Кер, где — Шамп, где — Элизе; что — слева, что — справа. Слава Богу, хоть ланч- пакет доесть успела.
5. На Эйфелевой башне:
— Скажите, а Бастилия видна отсюда?
— Плохо. Жалкие остатки в тумане.
— А Монмартр?
— Хорошо виден, вот где белый купол Сакре-Кер.
— А Марсово поле?
— Оно прямо под нами.
— А Эйфелева башня отсюда видна?
Имея привычку отвечать на все вопросы, я механически говорю:
— Конечно, видна, но лучше всего смотреть со стороны дворца Шайо. Идемте, я вас проведу.
Мы делаем полукруг по верхней площадке, доходим до места обзора дворца Шайо, смотрим, а Эйфелевой башни — нет! Исчезла! И тут я начинаю вникать в суть происходящего и говорю туристу:
— Мы с вами уже оба в облаках. Мы же на ней, на этой самой башне уже полчаса стоим.
Наверно, от высоты голова пошла кругом.
6. — Скажите, вот экскурсовод говорит — с левой стороны. Это где?
— Это слева.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
7. —А девять тысяч по-ихнему это сколько?
— Девять тысяч.
— Смотрите. Все как у нас.
8. Свидание в Руане:
— Можно, я с Вами доеду экскурсионным автобусом до Руана? Только доеду и все. У меня там встреча. Из Парижа приедет родственник. Просто ему до Руана ближе, чем до Гавра.
— Хорошо, поехали.
— Понимаете, ни он, ни я никогда не были в Руане. Поэтому назначили свидание на самом известном месте — где сожгли Жанну Д’Арк. Мы там будем?
— Да, в конце экскурсии.
Далее, в процессе экскурсии, через каждые 10 минут:
— Скажите, это не здесь сожгли Жанну Д’ Арк?
— Нет, пока не здесь.
Спустя какое-то время:
— А вы уверены, что ее сожгли в этом городе?
— Уверен.
— Вы читали или Вам рассказывали?
— И читал, и рассказывали… очевидцы.
— Нет, вы меня поймите. Если окажется, что ее здесь не сожгли, где же я встречусь со своим родственником?
9. Джинсы, бистро, Гран-Опера:
— Скажите, а как по-французски слаксы?
— И джинсы, и слаксы, — так и будет.
— И, если я им скажу «слакс», они меня поймут?
— Поймут.
— А как по-ихнему пеньюар?
— Пеньюар.
— И, если я скажу пеньюар, они меня поймут?
— Поймут.
— А как они поймут? Они что, выучили русский?
— Нет, по-французски тоже пеньюар.
— Как у них много наших слов! Скажите, а как по-французски Гран-Опера?
— Гран-Опера.
— Вы что, надо мной смеетесь?
— Да нет. Это — французское выражение. Мы у них взяли.
— А, понимаю. Мы им дали наше слово «бистро», а они нам — «Гран-Опера».
Георгий Пилипенко. Из книги «От Одессы до Андорры».// «РУССКИЙ МIРЪ. Пространство и время русской культуры» № 1, страницы 342-347
Скачать два текста из рубрики «Проза»
